Неточные совпадения
Христианское общество вначале было смиренно, кротко, скрывалося
в пустынях и вертепах, потом усилилось, вознесло главу, устранилось своего пути, вдалося суеверию;
в исступлении
шло стезею, народам обыкновенною; воздвигло начальника, расширило его власть, и
папа стал всесильный из царей.
В 768 году Амвросий Оперт, монах бенедиктинский,
посылая толкование свое на Апокалипсис к
папе Стефану III и прося дозволения о продолжении своего труда и о издании его
в свет, говорит, что он первый из писателей просит такового дозволения.
Музыка, считанье и грозные взгляды опять начались, а мы
пошли к
папа. Пройдя комнату, удержавшую еще от времен дедушки название официантской, мы вошли
в кабинет.
Однако несчастия никакого не случилось; через час времени меня разбудил тот же скрип сапогов. Карл Иваныч, утирая платком слезы, которые я заметил на его щеках, вышел из двери и, бормоча что-то себе под нос,
пошел на верх. Вслед за ним вышел
папа и вошел
в гостиную.
— Ну, из этих-то денег ты и
пошлешь десять тысяч
в Совет за Петровское. Теперь деньги, которые находятся
в конторе, — продолжал
папа (Яков смешал прежние двенадцать тысяч и кинул двадцать одну тысячу), — ты принесешь мне и нынешним же числом покажешь
в расходе. (Яков смешал счеты и перевернул их, показывая, должно быть, этим, что и деньги двадцать одна тысяча пропадут так же.) Этот же конверт с деньгами ты передашь от меня по адресу.
— Вот как! — проговорил князь. — Так и мне собираться? Слушаю-с, — обратился он к жене садясь. — А ты вот что, Катя, — прибавил он к меньшой дочери, — ты когда-нибудь,
в один прекрасный день, проснись и скажи себе: да ведь я совсем здорова и весела, и
пойдем с
папа опять рано утром по морозцу гулять. А?
Клим Самгин замедлил шаг, оглянулся, желая видеть лицо человека, сказавшего за его спиною нужное слово; вплоть к нему
шли двое: коренастый, плохо одетый старик с окладистой бородой и угрюмым взглядом воспаленных глаз и человек лет тридцати, небритый, черноусый, с большим носом и веселыми глазами, тоже бедно одетый,
в замазанном, черном полушубке,
в сибирской
папахе.
Из них только один,
в каракулевой шапке, прятал бородатое лицо
в поднятом воротнике мехового пальто, трое — видимо, рабочие, а пятый — пожилой человек, бритый, седоусый,
шел сдвинув мохнатую
папаху на затылок, открыв высокий лоб, тыкая
в снег суковатой палкой.
Самгин
пошел к паровозу, — его обгоняли пассажиры, пробежало человек пять веселых солдат;
в центре толпы у паровоза стоял высокий жандарм
в очках и двое солдат с винтовками, — с тендера наклонился к ним машинист
в папахе. Говорили тихо, и хотя слова звучали отчетливо, но Самгин почувствовал, что все чего-то боятся.
— Думай себе что хочешь, — сказал Данило, — думаю и я себе.
Слава богу, ни
в одном еще бесчестном деле не был; всегда стоял за веру православную и отчизну, — не так, как иные бродяги таскаются бог знает где, когда православные бьются насмерть, а после нагрянут убирать не ими засеянное жито. На униатов [Униаты — принявшие унию, то есть объединение православной церкви с католической под властью римского
папы.] даже не похожи: не заглянут
в Божию церковь. Таких бы нужно допросить порядком, где они таскаются.
Он сорвался с места и, отворив дверь, быстро прошел
в комнату. Перезвон бросился за ним. Доктор постоял было еще секунд пять как бы
в столбняке, смотря на Алешу, потом вдруг плюнул и быстро
пошел к карете, громко повторяя: «Этта, этта, этта, я не знаю, что этта!» Штабс-капитан бросился его подсаживать. Алеша прошел
в комнату вслед за Колей. Тот стоял уже у постельки Илюши. Илюша держал его за руку и звал
папу. Чрез минуту воротился и штабс-капитан.
— Ах, плох, плох! Я думаю, у него чахотка. Он весь
в памяти, только так дышит-дышит, нехорошо он дышит. Намедни попросил, чтоб его поводили, обули его
в сапожки,
пошел было, да и валится. «Ах, говорит, я говорил тебе,
папа, что у меня дурные сапожки, прежние,
в них и прежде было неловко ходить». Это он думал, что он от сапожек с ног валится, а он просто от слабости. Недели не проживет. Герценштубе ездит. Теперь они опять богаты, у них много денег.
— «
Папа, говорит, я разбогатею, я
в офицеры
пойду и всех разобью, меня царь наградит, я приеду, и тогда никто не посмеет…» Потом помолчал да и говорит — губенки-то у него всё по-прежнему вздрагивают: «
Папа, говорит, какой это нехороший город наш,
папа!» — «Да, говорю, Илюшечка, не очень-таки хорош наш город».
— Наутро, — продолжала Софья со вздохом, — я ждала, пока позовут меня к maman, но меня долго не звали. Наконец за мной пришла ma tante, Надежда Васильевна, и сухо сказала, чтобы я
шла к maman. У меня сердце сильно билось, и я сначала даже не разглядела, что было и кто был у maman
в комнате. Там было темно, портьеры и шторы спущены, maman казалась утомлена; подло нее сидели тетушка, mon oncle, prince Serge, и
папа…
И об этом говорил он мне
в ту голгофскую ночь: «Неси меня,
папа, кверху, —
пойдем с тобою кверху!» О,
пойдем,
пойдем, дитя мое, мой вождь, учитель, ангел-хранитель мой!
Когда
папа пришел из флигеля и мы вместе с ним
пошли к бабушке,
в комнате ее уже сидела Мими около окна и с каким-то таинственно официальным выражением грозно смотрела мимо двери.
В руке ее находилось что-то завернутое
в несколько бумажек. Я догадался, что это была дробь и что бабушке уже все известно.
—
Папа теперь дома, — отвечала Лиза, и разговор несколько времени
шел в этом тоне.
— Ну, так чего же ты мне об этом говоришь?
Папа в Зининой комнате, —
иди и доложи.
—
Папа,
папа идет! — закричала Нюрочка, заслышав знакомые шаги
в темных сенях, и спрыгнула с коленей бабушки.
В Егоре девочка узнала кержака: и по покрою кафтана, и по волосам, гладко подстриженным до бровей, от одного уха до другого, и по особому складу всего лица, — такое сердитое и скуластое лицо, с узкими темными глазками и окладистою бородой, скатавшиеся пряди которой были запрятаны под ворот рубахи из домашней пестрядины. Наверное, этот кержак ждет, когда проснется
папа, а
папа только напьется чаю и сейчас
пойдет в завод.
Я надел свою шикарную черкеску с малиновым бешметом, Георгия, общеармейские поручичьи погоны и шашку. Для устрашения подклеил усы, загнул их кольцом, надвинул на затылок
папаху и
пошел в буфет, откуда далеко доносился шум.
На земле
в папе и во всяком священнике, всяком ангельском чине, пожелавшем царствовать и господствовать, отражается падение Ангела, диавольский выход его из божественного покоя, из
славы.
Слава о моем превосходном знании древней истории и особенно греческой мифологии понемногу стала очень прочной. Однажды
в воскресенье, когда у нас были гости,
папа сказал Докудовскому, председателю земской управы, указывая на меня...
Папа очень сочувственно относился к моему намерению. С радостью говорил, как мне будет полезна для занятий химией домашняя его лаборатория, как я смогу работать на каникулах под его руководством
в Туле, сколько он мне сможет доставлять больных для наблюдения. Он надеялся, что я
пойду по научной дороге, стану профессором. К писательским моим попыткам он был глубоко равнодушен и смотрел на них как на занятие пустяковое.
Поздно вечером они воротились, и
папа сейчас же
пошел с фонарем
в сад взглянуть на цветок. Цветка не было! Ничего от него не осталось, — только ямка и кучка земли.
В гимназии мы без стеснения курили на дворе, и надзиратели не протестовали. Сообщали, на какой кто поступает факультет. Все товарищи
шли в Московский университет, только я один —
в Петербургский:
в Петербурге,
в Горном институте, уже два года учился мой старший брат Миша, — вместе жить дешевле. Но главная, тайная причина была другая:
папа очень боялся за мой увлекающийся характер и надеялся, что Миша будет меня сдерживать.
Я начинал
в этой области становиться enfant terrible [Буквально: ужасный ребенок (франц.), употребляется по отношению к людям, которые бестактной непосредственностью ставят
в неловкое положение окружающих.]
в нашей семье.
Папа все настороженнее приглядывался ко мне. И однажды случилось, наконец, вот что. Я тогда был
в восьмом классе. Сестренки Маня и Лиза перед рождеством говели. К исповеди нельзя
идти, если раньше не получишь прощения у всех, кого ты мог обидеть.
Она взволнованно и радостно
пошла со мною
в кабинет к
папе. Я прочел стихи
папе. Оба были
в восторге.
Папа умиленно сказал...
Воротился из гимназии,
пошел домой двором, через кухню. Акулина жарила картошку. Очень вкусная бывает картошка, когда только что поджарена, Я стал есть со сковороды. Окна кухни выходили
в сад, — вдруг слышу,
папа с террасы кричит...
В большом количестве списков ходила
в студенчестве поэма Минского „Гефсиманская ночь“, запрещенная цензурою. Христос перед своим арестом молится
в Гефсиманском саду. Ему является сатана и убеждает и полнейшей бесплодности того подвига, на который
идет Христос,
в полнейшей ненужности жертвы, которую он собирается принести для человечества. Рисует перед ним картины разврата
пап, костры инквизиции…
Но всякому, читавшему повести
в журнале «Семья и школа», хорошо известно, что выдающимся людям приходилось
в молодости упорно бороться с родителями за право отдаться своему призванию, часто им даже приходилось покидать родительский кров и голодать. И я
шел на это. Помню: решив окончательно объясниться с
папой, я
в гимназии, на большой перемене, с грустью ел рыжий треугольный пирог с малиновым вареньем и думал: я ем такой вкусный пирог
в последний раз.
Меня «оставили» на час
в гимназии. За что? До сих пор не могу понять. А транспарант
послали с Генею
папе. Голодный, одинокий и потрясенный, я просидел час
в пыльном классе и ревел все время, не переставая, изошел слезами.
В 1879 году
в Сиднее,
в Австралии, должна была открыться всемирная выставка. Однажды,
в субботу, за ужином,
папа стал мечтать. Первого января тираж выигрышного займа. Если мы выиграем двести тысяч, то все поедем
в Австралию на выставку. По железной дороге поехали бы
в Одессу, там сели бы на пароход. Как бы он
пошел? Через Константинопольский пролив… «Принеси-ка, Виця, географический атлас!»
О немецком так было сказано, потому что мальчик особенно плох был
в немецком. Письмо это всех нас очень смутило. Долго мы обсуждали, можно ли
идти с таким письмом.
Папа находил, что совершенно невозможно: фамилия — Поль, — может быть, немцы; заговорят со мной по-немецки, и получится конфуз.
Она
идет в кабинет и говорит
папе, что девочка хочет слона.
Папа тотчас же надевает пальто и шляпу и куда-то уезжает. Через полчаса он возвращается с дорогой, красивой игрушкой. Это большой серый слон, который сам качает головою и машет хвостом, на слоне красное седло, а на седле золотая палатка и
в ней сидят трое маленьких человечков. Но девочка глядит на игрушку так же равнодушно, как на потолок и на стены, и говорит вяло...
Первый прошел исповедоваться
папа. Он очень долго пробыл
в бабушкиной комнате, и во все это время мы все
в диванной молчали или шепотом переговаривались о том, кто
пойдет прежде. Наконец опять из двери послышался голос монаха, читавшего молитву, и шаги
папа. Дверь скрипнула, и он вышел оттуда, по своей привычке, покашливая, подергивая плечом и не глядя ни на кого из нас.
Авдотья Васильевна жертвовала собой и, иногда больная, под конец зимы даже беременная, считала своей обязанностью,
в серой блузе, с нечесаной головой, хоть
в четыре или пять часов утра, раскачиваясь,
идти навстречу
папа, когда он, иногда усталый, проигравшийся, пристыженный, после восьмого штрафа, возвращался из клуба.
В передней я столкнулся с
папа, который мелкими, скорыми шажками
шел садиться
в экипаж.
Наконец, чувствуя свою окончательную погибель
в глазах всех тех, кто меня знал, я просился у
папа идти в гусары или на Кавказ.
Во время этой сумасшедшей недели все
идет вверх дном, тихий и благочестивый Рим совершенно перерождается, все, кажется, на время забывают, что весь этот шум происходит
в городе, называемом «святым», и что
в нем проживает глава католической церкви —
папа.
Уж было темно, когда Лукашка вышел на улицу. Осенняя ночь была свежа и безветрена. Полный золотой месяц выплывал из-за черных раин, поднимавшихся на одной стороне площади. Из труб избушек
шел дым и, сливаясь с туманом, стлался над станицею.
В окнах кое-где светились огни. Запах кизяка, чапры и тумана был разлит
в воздухе. Говор, смех, песни и щелканье семечек звучали так же смешанно, но отчетливее, чем днем. Белые платки и
папахи кучками виднелись
в темноте около заборов и домов.
Так это было с первых времен и так это
шло, постоянно усиливаясь, логически дойдя
в наше время до догматов пресуществления и непогрешимости
папы или епископов, или писаний, т. е. до совершенно непонятного, дошедшего до бессмыслицы и до требований слепой веры не богу, не Христу, не учению даже, а лицу, как
в католичестве, или лицам, как
в православии, или — веры книжке, как
в протестантстве.
— А
папа — несчастный, он не верит
в это и смеялся, оттого мамочка и умерла, конечно! Мне надо
идти к нему, я опоздала уже… Милый, — просила она, ласково заглядывая
в глаза ему, — я приду завтра после обеда сейчас же, вы прочитаете всё, до конца?
— Посмотрите,
в Москве никогда не играют так весело, — говорила она,
идя к нему навстречу. — Впрочем, ведь там нет таких больших дворов, бегать там негде. А
папа только что
пошел к вам, — добавила она, оглядываясь на детей.
Няня
пошла наверх
в спальню и, взглянув на больную, сунула ей
в руки зажженную восковую свечу. Саша
в ужасе суетилась и умоляла, сама не зная кого, сходить за
папой, потом надела пальто и платок и выбежала на улицу. От прислуги она знала, что у отца есть еще другая жена и две девочки, с которыми он живет на Базарной. Она побежала влево от ворот, плача и боясь чужих людей, и скоро стала грузнуть
в снегу и зябнуть.
Ненасытные мечты последних уже
шли далее; они уже видели всю Россию обращенною
в римское католичество и находящейся под властью его святейшества
папы.
А дни не
шли, а летели… Как-то раз
папа принес мне свежую новость. Шайку душманов окружили
в горах и всех переловили. Они сидят
в тюрьме и скоро их будут судить.
Когда все
пошли в дом, я осталась на балконе. Мне так много хотелось сказать
папе, я так переволновалась за него и так восхищалась им, что не могла утаить
в себе всех моих разнородных ощущений. Но он
пошел в дом, предложив руку молодой баронессе и как бы позабыв обо мне.
Впереди пятой роты
шел,
в черном сюртуке,
в папахе и с шашкой через плечо, недавно перешедший из гвардии высокий красивый офицер Бутлер, испытывая бодрое чувство радости жизни и вместе с тем опасности смерти и желания деятельности и сознания причастности к огромному, управляемому одной волей целому.
По обеим же сторонам колонны непрерывной цепью, спускаясь и поднимаясь по балкам,
шли егеря
в высоких сапогах, полушубках и
папахах, с ружьями на плечах и патронами на перевязи.